Тезисно о современном христианстве.

[Saturn]

Хочу выложить еще одно древнее христианское произведение "Поучения Силуана", которое не относится к гностической традиции, и тем не менее, со всей очевидностью показывает, каковым на самом деле являлось первоначальное христианство в своей ранней истории. Оно снабжено исчерпывающей о нем работой хорошо нам уже известного Александра Леоновича Хосроева, доктора исторических наук, главного научного сотрудника Институтавосточных рукописей РАН РАН:
http://khazarzar.skeptik.net/books/siluan.pdf
Тем не менее оно обнаружено и в собрании текстов из Наг Хаммади, что говорит о его особой ценности. Текст приписывается как спутнику ап. Павла, так и Антонию Великому, исходя из ранее обнаруженного независимого отрывка. Набор понятий, которыми оперирует автор ПС, является общим почти для всей философской мысли первых веков, что подтверждает выводы о родстве идей истинного христианства с античной философией.
Я не буду много говорить, прочтите внимательно текст Поучения и комментарии специалиста - вы все поймете. Я лишь приведу наиболее ценные с моей точки зрения выдержки:

Расстанься со всяким детским возрастом (λικία) и приобрети себе крепость ума (νοàς) и души (ψυχή).
Усиль войну (πόλεµος) против всякого безумия страстей (πάθος), эроса (⁄ρως), дурной злобы (πονηρία), любви к славе, любви к раздорам, мучительной зависти, негодования, гнева (Ñργή), жажды (œπιθυµία), стяжательства (χρήµα). Охраняйте свою крепость (παρεµβολή) оружием (Óπλον) и копьями! Вооружись всеми воинами, т.е. словами (λόγος), начальниками (¥ρχων), т.е. советами и своим умом (νοàς) как руководящим принципом (γεµονικόν)... Удали все это, несчастная (ταλαίπωρος) душа (ψυχή)! Положись на своего предводителя (ηγούµενος) (и) своего учителя. Ум (νοàς) — это предводитель (ηγούµενος µεν), а (δέ) Логос (λόγος) — учитель: и они выведут тебя из погибели и опасности (κίνδυνος).

Сейчас подобного нигде не услышишь, истины учения Христа бояться произносить даже!

Код: Выделить всё

Пусть Бог обитает в твоей крепости (παρεµβολή) и Дух (πνεàµα) его защищает твои ворота (πύλη)! Ум (νοàς) божества (20) пусть защищает стены. Святой Логос (λόγος) пусть станет факелом (φανός) твоего ума (νοàς), сжигающим дерево, т.е. весь грех... Мой сын, возьми себе (за основу) воспитание (παιδεία) и учение. Не беги
от воспитания (παιδεία) и учения... Отбрось от себя скотскую природу (φύσις), которая внутри тебя, и не держи дурного (φαàλος) помышления (λογισµός) в себе... Почему ты пьешь плохую воду, когда у тебя есть хорошая вода? [Со]фия (σοφία) призывает [тебя], а ты стремишься к глупости... Что есть дурная смерть, как не (ε≥ µήτι) незнание? Что есть дурная тьма, как не (ε≥ µήτι) забвение познания? Возложи свою заботу на одного Бога. Не
становись любящим золото и серебро, которые не содержат в себе пользы, но (¢λλά) облачи себя в мудрость (σοφία), как в одежду (στολή), и возложи на себя знание, как венок, сядь на трон (θρόνος) понимания (α∏σθησις), так как они твои, (и) ты получишь их снова сверху. Ибо (γάρ) глупый человек одевается в глупость, как в одежду (στολή), и как в траурную (πένθος) одежду облачается в позор, и венчает себя незнанием, и садится на трон (θρόνος) не [понимания]. Ибо, (γάρ) будучи [неразумным] ([¥λο]γος), он сам заблуждается. Ведь (γάρ) им руководит незнание, и он идет дорогами желания (œπιθυµία), всяких страстей (πάθος)...
Соблюдай святые заповеди (œντολή) Иисуса Христа, и ты будешь царем над всяким местом (τόπος) земли и ты станешь почитаем ангелами (¥γγελος) и архангелами (¢ρχάγγελος)... Но (¢λλά) прежде всего познай свое рождение. Познай себя, что ты есть, из какой ты сущности (οÙσία), или из какого рода (γένος), или из какого колена (φύλη). Знай, что ты произошел из трех родов (γένος): из земли, из сформированного (πλάσµα) и из созданного. Тело (σîµα) произошло из земли, из земной сущности (οÙσία), а (δέ) сформированное (πλάσµα) произошло ради души (ψυχή) из божественной (θε√ος) мысли. Созданное же (δέ) — это Ум (νοàς), который произошел по образу (κατ¦ ε∏κων) Бога. Божественный (θε√ος) ум (νοàς) имеет сущность (οÙσία) от божественного (θε√ον). Α (δέ) душа (ψυχή) это то, что он сформировал (πλάσσω) в их собственных сердцах. Α (δέ) тело (σîµα), которое произошло из [зем]ли, его сущность (οÙσία) — материя (Ûλη). [Если] ТЫ смешаешься,
ты обретешь [себе] три части (µέρος), поскольку ты упал из добродетели (¢ρετή) в неполноценность. 
Живи (-πολιτεύω), следуя (κατά) уму (νοàς). Не думай о плотском (-σάρξ). Приобретай себе силу, так как ум (νοàς) — это сила... Я же (δέ) сказал, что Бог духовный (πνευµατικός). Человек принял образ (µορφή) от сущности (οÙσία) Бога. Божественная (θε√ος) душа (ψυχή) имеет общение (κοινωνέω) частью (µέρος) с ним; с другой стороны (πάλιν), душа (ψυχή) имеет общение (κοινωνέω) частью (µέρος) с плотью (σάρξ)... Лучше же (µάλλον δέ) общайся (κοινωνέω) с истинной природой (φύσις) жизни. Скотство (+µέν) будет направлять тебя в род (γένος) земли, а
(δέ) умная (νοερός) природа (φύσις) будет направлять тебя к умным (νοερός) образам...
Глупый же (δέ) человек не остерегается говорить сокровенное (µυστήριον), мудрый (σόφος) человек не бросает любое слово, но (¢λλά) становится созерцателем (-θεωρέω) того, что слышит. Не бросай каждое слово в присутствии тех, кого ты не знаешь. Имей множество друзей, но (¢λλά) не советников... Ибо (γάρ) когда (Óταν) они подумают, что стали надежным другом, тогда (τοτέ) они лживо обратятся к тебе и сбросят тебя в грязь (βόρβορος). Не доверяйся никому как другу... Вся земля наполнена страданиями и печалью: в них нет пользы. Если ты хочешь прожить свою жизнь спокойно, не общайся ни с кем. Даже если (κ¥ν) ты общаешься с ними, будь, как если бы ты не общался... 
Живи (πολιτεύω) с Христом, и он спасет тебя. Ибо (γάρ) он истинный свет и солнце жизни. Ведь (γάρ) (как) всякий слепой [не может] видеть его, [так и] тот, у кого нет здорового ума (νοàς), лишен удовольствия (δύνω) приобрести себе свет Христа, т.е. разум (λόγος). Все находится в Боге, Бог же (δέ) (не вмещается) ни в чем.
Что же (δέ) такое познать Бога? Все (+δέ), что пребывает в истине, есть Бог... Христос есть все. Тот, у кого нет всего, не может познать Христа. Мой сын, не дерзай (τολµάω) говорить слова о нем и не ограничивай для себя
Бога всего умственными образами... 
Мой сын, береги себя от зла (πονηρία) и духа (πνεàµα) зла (πονηρία), не позволяй ему, чтобы он сбросил тебя в бездну... ибо (γάρ) вспоминать о нем — это смерть. Α (δέ) любому человеку подпасть смерти — лишено пользы. Ибо (γ£ρ) душа (ψυχή), которая подпала смерти, оказывается лишенной разума (¥λογος). Ибо (γάρ) лучше не жить совсем, чем обрести жизнь скота... Ты была храмом, а сделала себя могилой (τάφος). Перестань быть могилой (τάφος) и стань храмом, чтобы праведность и божество могли пребывать в тебе! Свет, который в тебе, зажги и
не гаси его! Ибо (γάρ) древо жизни — Христос. Он — мудрость (σοφία). Ибо (γάρ) он — мудрость (σοφία). Он также
Логос (λόγος). Он — жизнь, сила (δύναµις) и дверь... Ради тебя мудрость (σοφία) Бога стала образом (τύπος) глупости, чтобы тебя, глупого, вознести и сделать мудрым. Вверь себя Логосу (λόγος) и удали от себя скотство. Ибо (γάρ) животное являет то, что не имеет разума (λόγος). Ведь (γάρ) многие думают, что у них есть разум (λόγος), но (¢λλά) если ты посмотришь на них внимательно, их речь оказывается скотством. Не будь мертвецом, чтобы не (µήποτε) попрали (καταπατέω) они тебя. Будь человеком! Твоя сила в помышлении (λογισµός), и (этим) ты победишь их.
Α (δέ) человек, который ничего не делает, не достоин (называться) разумным (λογικός) человеком. Разумный (λογικός) человек — это тот, кто боится Бога. Α (δέ) тот, кто боится Бога, не делает никакого безрассудства (τολµηρία)... Место же (δέ), в котором Христос,— там грех бездействует. Пусть один Христос войдет в твой мир (κόσµος), и пусть он искоренит все силы (δύναµις), которые сошли на тебя. Пусть он войдет в храм, который внутри тебя, чтобы изгнать всех торговцев...
Познай, кто есть Христос и обрети его себе как друга, ибо (γάρ) он — верный друг. Он тот, кто возвысил человека, и тот стал подобен Богу, не для того чтобы свести Бога вниз к человеку, но (¢λλά) чтобы человек стал подобен Богу.... Напротив (πάλιν), трудно постичь его и трудно обрести Христа. Ибо (γάρ) он тот, кто обитает во всяком месте (τόπος) и в то же время — ни в каком месте (τόπος). Ведь (γάρ) никто, кто хочет, не сможет познать Бога, как он существует, ни Христа, ни Духа (πνεàµα), ни хора (χορός) ангелов (¥γγελος), ни архангелов (¢ρχάγγελος) и тронов (θρόνος) духов (πνεàµα), ни возвышенные господства, ни великий ум (νοàς). 
Если ты не познаешь себя, ты не сможешь познать их всех. Мой сын, готовь себя уйти от правителя мира (κοσµοκράτωρ) тьмы и от такого воздуха (¢ήρ), который полон сил (δύναµις). Α (δέ) если у тебя есть Христос,
ты победишь весь этот мир (κόσµος).

Будь человеком! Твоя сила в помышлении (λογισµός), и (этим) ты победишь их - каково, Светлана? Где вы такое слышали хоть в одной из конфессий, не говоря уже о том, что в ортодоксии это явная ересь!)
Никакого помышления в ней не предусмотрено, Фредерик Уиссе хорошо написал об этом, ортократия.
Я бы упомянул другое слово, но... Цензура!)
А зря, слышали бы вы, что в ответ пишут православные...))) На них цензура не распространяется.

[Saturn]

Необходимо, я считаю, дополнить вышеизложенное следующей суммарной информацией (Хосроев):
Уже Филон Александрийский, сосредоточившись на аллегорическом толковании Пятикнижия, обратил внимание на различие двух приведенных пассажей библейского текста (создание Умопостигаемого (Быт. 1:26-27) и Чувственного (Быт. 2:7)).
Там, где речь идет о происхождении первого человека, читаем: "Велико отличие теперь (Быт. 2:7) сформированного человека и прежде (Быт. 1:27) возникшего по образу Бога. Ибо будучи сформирован чувственным, он уже причастен качеству, состоит из тела (σîµα) и души (ψυχή), мужчина или женщина, смертный по природе; а (созданный) по образу — некий первообраз, умный, бестелесный, ни мужчина, ни женщина, нетленный по природе!
Различая "земного" и "небесного" человека (противопоставляя чувственный и умопостигаемый мир), Филон сочетает язык Септуагинты с понятиями платоновской философии. "Два рода людей: ибо этот (т.е. о котором говорится в Быт. 1:27) — небесный человек, а тот (Быт. 2:7) — земной. Итак, небесный, поскольку произошел по образу Бога, полностью непричастен тленной и земной сущности, а земной сделан из беспорядочной материи, которую Моисей назвал прахом (χοàς). Поэтому он говорит, что небесный не вылеплен, а отпечатан (τετυπîσθαι) по образу Бога, а земной это то, что сформировано мастером, но не порождение".
У Филона — ум, как и в ПС, занимает в человеке основное место. Ум — это ведущее начало души; сущность ума не создана, но от Бога и поэтому по образу Бога; человеческий ум отпечатан в соответствии с высочайшим Разумом. Так же как и для автора ПС, для Филона противопоставление ума (духа) и тела (материи) является ключевым: отсюда и отрицательное отношение к телу. Душа пребывает в теле, как в могиле, и несет его, как труп; когда "ум созерцает горние ... он считает тело дурным и враждебным".
Идеи Филона и способ их выражения весьма близки автору ПС, их мысль постоянно перекликается. Это вполне естественно, поскольку Филон стоит у истоков христианской философии. Неудивительно, что эти темы присутствуют — разумеется, с некоторыми модификациями — у Климента и Оригена.
Климент разделяет мысль Филона о том, что два рассказа книги Бытия имеют в виду создание умопостигаемого (Быт. 1:26-27) и чувственного (Быт. 2:7) миров; также он совмещает язык Септуагинты с образами, идущими от
Платона: "Моисей говорит, что тело было сформировано из земли — то, что Платон называет "земная храмина" , а разумная душа была свыше вдохнута Богом в лицо, затем было учреждено ведущее начало поэтому и произошел человек по образу и подобию".
Выражение "по образу Бога" не может относиться к телу, "ибо не подобает, чтобы смертное было уподоблено бессмертному", но только к уму: "ибо образ Бога — божественный и царственный Разум, бесстрастный внутренний человек, а образ образа — человеческий ум", "а образ Разума — истинный человек, ум в человеке, который по образу Бога и по подобию". Уму в человеке принадлежит главное место.
В русле этой же традиции стоит Ориген. Для Оригена ум создан по образу Творца, и только он в состоянии созерцать Бога. Человеческая душа — также по образу Бога, не только душа первого человека, но всякого; тело же — "образ перстного" является результатом падения. Однако материя и тело — не зло, поскольку их творец — Бог, а он не может быть причиной зла в мире. По Оригену, материальный мир создан в наказание за грех как средство божественного воспитания (во (вневременном) начале Бог создал мир умопостигаемых сущностей, обладающих свободой воли. Это приводит их к падению, превращению в души и заключению в тело. Степень падения различна, отсюда и различны в каждом человеке умственные и духовные способности. Падение влечет за собой создание материального мира, восхождение же к первоначальному единству с Богом — это процесс дематериализации).
Посредник между Богом и тварным миром — божественный Разум, поэтому все люди содержат в себе его часть.
Разум — это Наставник и его цель привести души к утерянному первоначальному единству с Богом. Душа, бывшая некогда (до падения) умом, находится между плотью и духом, и, если она склоняется к плоти, она становится с ней единым телом, а если она склоняется к духу, становится с ним единым духом; в ней две части: одна создана по образу и подобию Бога, другая, вследствие падения, — подруга материи. Апеллируя, как и автор ПС, к образу скотины, Ориген делит людей на три класса: живущие, строго следуя установлениям своей религии (истинные христиане); потом чистые животные (просто верующие) и нечистые (грешники).
В антропологических построениях названных александрийских авторов мы видим безусловное родство: ум, душа и тело составляют природу человека; ум, как созданный по образу Бога, выше всего; душа занимает промежуточное положение и имеет смешанную природу, а тело, созданное из материальной (земной) сущности и подверженное греху, оценивается отрицательно.
Согласно Цельсу (2 век), среди современных ему христиан некоторые утверждали, что и у иудеев, и у христиан (речь идет о церковных христианах) один и тот же бог; другие различали двух богов, иудейского и христианского, от последнего и пришел Сын (речь идет об иудео-христианских дуалистических учениях); третьи "называют одних душевными, других духовными" - здесь Цельс имеет в виду валентиниан.
Свою антропологию Валентин выводил из уже известных нам рассказов Писания о создании первого человека.
До нас дошел один фрагмент из трудов этого знаменитого человека, из которого мы узнаем, что человек (Быт. 2:7) был вылеплен враждебными ему ангелами, не знающими, что Бог дал ему семя высшей сущности, во имя предвечного Человека.
В рассказе о создании земного человека по образу Человека предвечного, как видим, Валентин находится вполне в русле александрийского, восходящего к Филону, христианства и, поэтому, был не более еретиком чем Климент и Ориген!
Он был полноправный христианин, которого кстати, чуть было не выбрали епископом Рима.
И, конечно, желая понять истоки подобных представлений раннего христианства (все таки Климент и Ориген это самый конец 2-го, начало и середина 3-го века н.э, а Валентин умер около 160 г., проповедовал Учение большую часть в Риме, который совсем не Александрия (Филон, жил с 25 г. до н.э - по 50 г.н.э., таки не христианский деятель для штудирования его идей в Риме) и тем не менее, избирался на пост Главы Римской Церкви - значит его версия христианства не считалось там в то время ересью!), обращаемся к канонической, ортодоксальной традиции и читаем 1-е Послание Святого Апостола Павла к Коринфянам, главу 15:

Есть тела небесные и тела земные; но иная слава небесных, иная земных...
Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении;
сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе;
сеется тело душевное, восстает тело духовное. Есть тело душевное, есть тело и духовное.
Так и написано: первый человек Адам стал душею живущею; а последний Адам есть дух животворящий.
Но не духовное прежде, а душевное, потом духовное.
Первый человек - из земли, перстный; второй человек - Господь с неба.
Каков перстный, таковы и перстные; и каков небесный, таковы и небесные.

Конечно, можно вменить Павлу знание , по выражению Хосроева, "стоического платонизма" (он пишет: "Если отождествлять автора текста со спутником Павла ( Деян. 15:22; I Петр. 5:12), то перед нами псевдоэпиграф (совершенно ясно, что этот Силуан не мог быть знаком со стоическим платонизмом)"! А как же Климент свидетельствует, что валентинианская традиция говорит о том, что учителем Валентина был некий Февда, бывший в близких отношениях с Павлом!?) - но, подчеркиваю, Павел сам новообращенный в Учение Христа фарисей, иудей, а не платоник и проповедовал он эллинистам и язычникам, исходя не из Закона, который Христос отменил, а из данного ему Откровения, Благодати, в середине 1-го века. Или нам обвинить апостола, что как автор Изречений Секста христианизировал пифагорейские максимы, так и Павел эллинизировал иудео-христианское Откровение?
Если нет, то Павел показывает, что не в Александрийском духе дело, а излагаемые тезисы в Поучении Силуана (как и в трудах Климента, Оригена, гностиков и даже Филона с ведущей философской мыслью античной культуры) есть тезисы первоначального учения, учения Христа!
И перед нами предстает образ совсем не иудейского равви или деятеля одной из многочисленных сектантских иудейских групп, оппозиционных Храмовому культу, а именно Того, Который так сказал о себе:

И ходил Иисус в храме, в притворе Соломоновом.
24Тут Иудеи обступили Его и говорили Ему: долго ли Тебе держать нас в недоумении? если Ты Христос, скажи нам прямо.
25Иисус отвечал им: Я сказал вам, и не верите; дела, которые творю Я во имя Отца Моего, они свидетельствуют о Мне.
26Но вы не верите, ибо вы не из овец Моих, как Я сказал вам.
27Овцы Мои слушаются голоса Моего, и Я знаю их; и они идут за Мною.
28И Я даю им жизнь вечную, и не погибнут вовек; и никто не похитит их из руки Моей.
29Отец Мой, Который дал Мне их, больше всех; и никто не может похитить их из руки Отца Моего.
30Я и Отец - одно.
31Тут опять Иудеи схватили каменья, чтобы побить Его.
37Если Я не творю дел Отца Моего, не верьте Мне;
38а если творю, то, когда не верите Мне, верьте делам Моим, чтобы узнать и поверить, что Отец во Мне и Я в Нем.
39Тогда опять искали схватить Его; но Он уклонился от рук их,
40и пошел опять за Иордан, на то место, где прежде крестил Иоанн, и остался там.

От Иоанна, гл. 10 Это Он сказал иудеям в Храме Творца мира! Иудейский Христос это Мессия, избавитель Израиля и его народа от оккупации, Царь Иудейский, который покорит им в под ноги все народы - о нем и спрашивали Иисуса иудеи.
Но Иисус им ответил: "Я и Отец одно! Отец во Мне и Я в Нем!" Или и Он "стоический платоник"?)
Это прямое богохульство с точки зрения иудаизма и очевидно, что Отец Иисуса не "Яхве", "Сущий" Израилев.
Я уже не говорю о том, что сам Иисус просил судить о Нем по Его делам!
Слова, "докса", не значат ничего. Не "правильное мнение" дает "вечную жизнь", а Христос в человеке.
Разум - Проводник к Отцу Небес. Дверь овцам.
В котором и живет Мысль Светлая, Провидение Всего.

[Saturn]

Конечно, совершенно неправильно обсуждать и оценивать современное ортодоксальное образование сквозь призму христианской философии, поскольку оно ни единого дня не являлось ее частью. Они не христиане и вывернули все христианское на изнанку.
Вот что пишет об их настоящей истории доктор наук, член-корр. РАН, А. П. Богданов:

Уже Иван Грозный терпел возле трона только холопов, без различия кафтанов и мантий. Иерархи, осмеливавшиеся протестовать против государственного произвола, заточались в темницы и истреблялись, как митрополит Филипп, патриарх Гермоген (уморенный боярами-изменниками в союзе с интервентами) и многие другие. Попытка Никона утвердить церковный суверенитет была подавлена мощной машиной абсолютистской власти царя Алексея Михайловича, а его сын — Петр I превратил православное духовенство в служащих духовного ведомства своей империи.
С этого времени до 1917 года на деформированную церковную организацию были официально возложены охранительные функции.
Единовластие требовало единомыслия — и оно при самом непосредственном участии государственной власти насаждалось в церковной иерархии и церкви в целом. Логика исконно противного человеческому духу авторитарного правления определяла философскую, моральную суть конфликта и его формы.
Власть выступала против Человека, силилась наложить оковы на гуманистическую мысль. Ложь, клевета, пытки, послушные продажные и подставные судьи, другие подобные средства сокрытия от народа и искажения сути конфликта с писателем складывались в особую форму политического процесса для уничтожения инакомыслящих и воспитания у благонамеренных ненависти к „чужим”. Церковное осуждение духовных и светских писателей всегда превращалось в идеологический и дидактический акт „отмежевания” от чего-то, якобы чуждого русской православной церкви, вредного и опасного для государства, а следовательно, и для каждого верующего. Духовное порабощение подразумевало воспитание чувства единства в одинаковости, превосходства этого единообразия над окружающим враждебным миром, насаждение ненависти и страха перед живущими иначе, постоянного поиска врагов-агентов: чуждых идей и чуждых людей.
Мощь организации государственной церкви, последовательная трансформация ею христианского мировоззрения не могли не обеспечить успехов на этом пути. Недаром основанием для подавляющего большинства политических процессов на Руси были добровольные доносы. Нет, организаторы политических процессов не были параноиками. Если они воспринимали листок исписанной бумаги как бомбу, то, очевидно, имели на это основания. Русская литература — духовная и светская, художественная и научная, поэтическая и прозаическая — заключала в себе неосязаемый, но могучий дух сопротивления, а затем и наступления на бастионы единовластия и единомыслия. Оно выражало и сберегало духовные ценности народа. Оно было идеалистическим, поскольку, не смиряясь с жизненной практикой, открывало человеку более совершенный мир.
В то же время оно было реальным по своему противодействию существующему строю жизни, гармонично сливалось с глубинными народными идеалами правды и справедливости.
Материал позволяет увидеть закономерность осуждения накануне опричного террора и Великого разорения России монаха Артемия, смиренно проповедовавшего отказ от эксплуатации духовенством чужого труда, любовь к ближнему и духовное совершенствование в противовес стяжательству, ненависти, внешней обрядности. Человек, выступавший против охоты за „еретиками”, против беззакония и осуждения за мысль, сам был осужден. Его христианские идеалы были объявлены ересью — и вскоре кровь народа, да и духовенства, реками потекла по Русской земле во славу Ивана Грозного.
Может ли духовное лицо распалять народные страсти, призывая к кровопролитию? — задавался вопросом поэт и публицист князь Иван Хворостинин, воевода Смутного времени. Есть ли между врагами — католиками и православными — различие, которым можно было бы оправдать смертоносную ненависть? Мог ли избежать осуждения критик порядков и нравов, сложившихся в условиях массовых репрессий, гражданской войны и интервенции, перераставших в сражение за веру?
Критически мыслящий, отстаивающий свою точку зрения человек оказывался равно неуместен в духовном звании, при дворе и в административном аппарате. После Смуты реакция продолжала наступление, результаты которого сказывались на духовном здоровье народа…
Ограничение мысли, истребление духовности и насаждение нетерпимости все более сводили религиозную мысль к внешнему ритуалу и букве. Богословие окостеневало, противники уже не способны были слушать друг друга. Закономерен был раскол русской православной церкви, не нашедшей выхода из кризиса религиозного мировоззрения. Активнейшую роль сыграла в трагическом развитии событий светская власть во главе с царем Алексеем Михайловичем, подминавшая под себя остатки церковного суверенитета. Раскольниками были не только и не столько Аввакум и его соратники. Высшие иерархи русской церкви и преследуемые староверы, приехавшие в Москву подлинные и мнимые архиереи с православного Востока и направлявшие их действия государственные чиновники — все объединили свои усилия в смертельной вражде к инакомыслию и раскололи веками складывавшееся подлинное церковное единство, осветив свою пиррову победу кострами инквизиции и самосожженцев.
Каждый человек имеет право рассуждать самостоятельно, истина не зависит от воли и авторитета власти, заявил в своих сочинениях Сильвестр Медведев, нашедший поддержку у народа. Организация травли и осуждение Медведева как политического преступника, якобы желавшего уничтожить светскую и духовную власть, его казнь на Лобном месте показали бессилие церковной иерархии в открытой борьбе с новыми идеями и ее готовность спрятаться под крыло двуглавого орла.
Не только насилие Петра I, но и логика развития церковной организации в составе российского общества вели к трансформации ее в духовный департамент империи. И до этого церковные суды над видными мыслителями и общественными деятелями проходили при поддержке, участии и даже руководстве светской власти.
С 20-х годов XVIII века церковный суд потерял и видимость самостоятельности. Осуждения и отлучения, запретительство духовной цензуры продолжались в XVIII, XIX и начале XX века уже как деятельность одного из государственных учреждений российской монархии. Для истории русской православной церкви синодальный суд малоинтересен, все более снижалось и его общественное значение.
А человеческая мысль все смелее двигалась по путям рационализма, отбросив, как это сделал М. В. Ломоносов, всякую заботу о соответствии знаний церковным установлениям. Своеобразный индифферентизм Ломоносова по отношению к церкви — сам по себе глубоко показательный — продолжался до той поры, пока чины духовного ведомства не мешали „приращению наук”. Попытка Синода осудить Ломоносова окончилась плачевно для духовенства, едко высмеянного замечательным поэтом и разоблаченного великим русским ученым.
Под эгидой самодержавия духовное ведомство все более и более „отступало из культуры”. Если в XVI веке Артемий пытался проповедовать гуманистические идеалы христианства в лоне церкви, то для Л. Н. Толстого утверждение любви к ближнему, человеческого равенства, отрицание насилия оказались несовместимыми с православием. Отлучение Толстого в 1901 году стало самоосуждением государственной церкви, завершающей строкой приговора, писавшегося ее преступлениями против человеческой мысли и человеческих прав и совершившегося над ней вместе с падением самодержавия.

Не нужно с ними дискутировать по соответствию их дел и их доктрин Новому Завету - они не пересекаются, а нужно выставлять их реальные дела в истории, Соборное Уложение 1649 года (первая же статья Уложения гласила: "Будет кто иноверцы, какие ни буди веры, или и русской человек, возложит хулу на господа Бога и спаса нашего Иисуса Христа, или на рождышую его пречистую владычицу нашу богородицу и приснодеву Марию, или на честный крест, или на святых его угодников, и про то сыскивати всякие сыски накрепко. Да будет сыщется про то допряма, и того богохульника обличив, казнити, сжечь.") и позднейшие Уложения о наказаниях исправительных в вопросах веры, вплоть до годов 1905, а потом и 1917.
Они ... молчат! Господа, они молчат в ответ, продолжая свое, зато работают модераторы, удаляя государственные эти законы империи с глаз. Подчищают все, как будто этого не существовало никогда.

[Saturn]

В одной интересной статейке, со ссылкой на труды старообрядца Федора Евфимьевича Мельникова, приведены такие сведения:

Cпор о вере между староверами и никонианами у Ключевского:
На все вопросы патриарх отвечал одно: «Мы носим на себе Христов образ, и не вам, мирянам, нас учить!». Раскольничий начётчик Павел Данилович, московский мещанин тихим гласом заметил на эти самоуверенные слова: «Это правда, владыка, что Христов образ носите и нам мирянам следует быть у вас в послушании, но Христос показал нам образ смирения, крепости и своими пречистыми устами сказал: «Посмотрите на меня, как я благ и смирен сердцем», а не учил людей он ни кострами, ни мечем. И властям нечего было ответить на эти уроки.
Ответ патриарха: "Мы за то вас мучим и жжем, что еретиками нас называете и церкви не повинуетесь"..

Но самое интересное, что само образовательное учреждение содержало уже в 1682 году , так учили не одну тысячу "служителей Божиих", следующие положения:

В начале 1682 г., кроме того, появился указ о создании Славяно-греческой академии, назначавший сожжения за многие виды религиозных преступлений:
Из разных вер и ересей к нашей православной восточной вере приходящих и оную приемлющих, всех вписати в книги и отдати блюстителю училищ с учителями, дабы они их в хранении нашей православной веры и церковных преданий наблюдали, и кто из них како житие свое в ней препровождает, и крепко ли и цело ону и церковные предания содержит, известие имели. Аще же кто из новопросвещенных не цело храняй православную нашу веру и церковные предания явится, и такового в дальные наши грады, на Терек и в Сибирь ссылати. Аще же кто явится в держании своей прежней веры или ереси, из нее же пришел есть к православной вере, а нашей веры в хулении, и таковый да сожжется без всякого милосердия (пункт 13).
И о сем им блюстителю со учительми тщатися крепце еже бы всякого чина духовным и мирским людям, волшебных и чародейных и гадательных и всяких от церкви возбраняемых и богохульных и богоненавистных книг и писаний у себя никому весьма не держати и по оным не действовати, и иных тому не учити. А у них же таковые книги или писания ныне суть, и оным таковые книги и писания сожигати, и никаких бы волхвований и чародеяний и гаданий впредь не держати. Такожде и неученым людям свободных учений никому польских, и латинских, и немецких, и лютерских, и калвинских, и прочих еретических книг у себя в домах не держати и их, за неимением довольного рассуждения и ради в вере нашей усомнения, не читати, и нигде никому из оных еретических книг и их восточной нашей православной вере и церковным преданиям противных толкований состязаний не имети и подлогов не подлагати; зане обычай есть прелестникам, яко они, таковые подлоги подлагая, глаголют, еже они то творят не ради в вере и церковных преданиях усумнения, но чином наукотворного состязания (в порядке научного спора – Е. О. Ш.). И таковыя книги еретические сожигати или к блюстителю училищ и учителям приносити. Аще же кто сему нашему царскому повелению явится противен и отныне начнет кто от духовных и мирских всякого чина людей, волшебные и чародейные и гадательные и всякие от церкви возбраняемые и богохульные и богоненавистные книги и писания у себя коим ни буде образом держати и по оным действовати, и иных тому учити, или и без писания таковая богоненавистная дела творити, или таковыми злыми делами хвалитися, яко мощен он таковая творити, и таковый человек за достоверным свидетельством без всякого милосердия да сожжется. Аще же кто свободных учений неискусный имать польские, и латинские, и немецкие, и лютерские, и калвинские, и иные еретические книги в доме своем имети, и их читати, и из книг состязание имети, и подлоги на усумнения нашея восточныя веры и церковных преданий подлагати; и таковых предаяти казни, смотря по их вине, нещадно (пункт 14).
Аще кто от чуждоземцев и русских людей при пиршестве, или во ином каковом ни буди месте, при достодолжных свидетелях, православную нашу христианскую веру или церковные предания хулити и укорительная каковая словеса о ней глаголати имать, и таковаго на суд во оном деле отдавати блюстителю училищ со учителями. И аще кто в хулительстве нашея веры, или церковных преданий во укорительных словесах по суду явится, или во отрицании призывания святых в помощь, и святых икон поклонения и мощей святых почитания обличится, и таковый без всякого милосердия сожжен да будет (пункт 15).

В Вике читаем, что Академия была создана по инициативе педагога и поэта, выпускника Киево-Могилянской академии Симеона Полоцкого (учителя царских детей) и его ученика Сильвестра (Медведева). Первым документом Академии была «Академическая привилегия», переданная на учреждение царю Феодору Алексеевичу в 1682 году, в которой устанавливался статус Академии, равный статусам западноевропейских университетов. "Академическая привилегия", или «Привилегия на Академию» — учредительный документ первого высшего учебного заведения Славяно-Греко-Латинской Академии, составленный в 1678 году. Привилегия не только учреждала Академию, но и предоставляло ей академические свободы, право на цензурные и даже полицейские функции, предоставляло ей право на юрисдикцию трибунала по делам христианской веры.
Значит правду пишут. Чему же тогда мы удивляемся сейчас, глядя не только в историю, но и в настоящее?

[Saturn]

Доброго времени суток всем, кто в наше непростое время находит минутки на форум!
Признаюсь, никогда такого не было и вот опять! Сколько не сталкиваешься с реальной историей ортодоксов - казалось бы всё, последнее дно пробито, ан нет! Открываются все новые и новые факты и грани - я бы сказал послед, от их деятельности, от которых нестерпимо... .
Взялся пару месяцев назад читать об истории раскола, никонианстве и вскрылись такие пласты, залежи, что... По крайней мере, становится абсолютно понятным то что происходит вокруг так называемой " православной церкви" в настоящее время.
Мне это все напоминает донатистский раскол (помните слова Доната Великого - "Какое дело Императору до Церкви?"), но обо всем по порядку. Я позволю себе, почти не исправляя, но значительно сократив, передать основные мысли и привести цитаты из работы академика РАН А.П. Богданова - материал достаточно обширен, но знать про это надо. Речь пойдет об организации и проведении судьбоносного Собора 1666-1667 годов, осудившего как Никона, так и Аваакума, но при этом утвердившего зело важные для самодержавия реформы, расколовшие общество и церковь. Разместил в этом топе, поскольку от современного "христианства" отличий нет, более того, информация способствует более полному пониманию сути "ведомства православного исповедания".
Царь Алексей Михайлович, в 1664 г., предложил Иоакиму стать архимандритом Чудова монастыря. По сообщению диака Федора Иванова, предварительно царь поручил испытать его: «которыя он держится веры - старыя или новыя»?! Иоаким ответил:
«Аз-де, государь, не знаю ни старыя веры, ни новыя, но что велят начальницы, то и готов творити и слушать их во всем»!
Иоаким сразу вошел в ближайшее окружение Алексея Михайловича и стал одним из главных исполнителей планов царя в устройстве церковных дел! «Пресветлый же великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великия, и Малыя, и Белыя России самодержец, велми любяше и почитаху сего архимандрита Иоакима, и начасте сему повелеваше пресветлыя свои государские очи видети, и беседоваше с ним зело любезно, и в сладость послушаше его о всяких своих царственных великих [делах], ведый его мужа праведна и добродетелна, тиха и кротка»!
Иоаким сыграл важнейшую роль и на Большом Московском Соборе 1666-1667 гг., осуществляя постоянные контакты между царем и отцами Собора и информируя царя о ходе работы. Федор Иванов писал о том, что старообрядцев перед царем и вост. иерархами «оклеветали... Павел, Крутицкий митрополит, да Рязанский архиепископ Иларион, и третий - Иоаким, архимандрит чудовской». Они, по словам Федора, «утвердили все никонианство», «славы ради и чести временныя, возлюбиша бо славу человеческую».
А чему Хрестос учил, то ... кого это волновало? Что – то изменилось с тех пор? Православная Энциклопедия пишет: «в этом суть позиции будущего патриарха, в своей деятельности всегда на 1-е место ставившего государственные интересы, выразителем которых являлся царь»!
По крайней мере, теперь мы точно знаем, что есть "правильная вера" и кто является ее главным выразителем.

[Saturn]

Во время подготовки большого церковного собора 1666—1667 годов царь Алексей Михайлович, решая сложную задачу осуждения Никона и одновременно утверждения его преобразований в области обряда, раскрыл своим подручным „тайну сердца своего, а они и прочих всех властей уже усвоеваху, и утверждаху всех на новинах стояти, а древнее предание все презирати и не во что же вменяти”.
Большая древность (и, следовательно, по понятиям того времени, истинность) традиционного русского обряда была для отечественных архиереев достаточно очевидной. Тем большим цинизмом отличалась деятельность царских духовных слуг по ниспровержению этого
обряда. „Сказа ми Павел архиерей, — с изумлением пишет дьякон Федор, — правду свою в Крестовой патриаршей (палате): ... и мы, диаконе, знаем, яко старое благочестие церковное все право и свято и книги непорочны; да нам бы царя оправить, того ради мы за новыя книги стоим, утешая его... Великий государь то изволили, а мы бы и ради по старым книгам пети и служити Богу, да его, царя, не смеем прогневати и сего ради угождаем ему: а за то уж Бог судит — не мы завели новое”.
Желание царя утвердить новый обряд определялось многими соображениями, в частности внешнеполитическими. Алексей Михайлович был убежден (не вполне справедливо), что православное духовенство Украины и южнославянских епархий, на которые уже поглядывало российское самодержавие, ориентировалось именно на наво-греческий обряд в соответствии со своей подчиненностью патриарху константинопольскому. Внутри страны царю представлялось опасным признать правоту фанатичных защитников старого обряда, не менее Никона склонных диктовать свою волю самодержцу.
Жаль, большой текст, а нет ката под который его можно спрятать! Под кодом текст просто не возможно читать... Дам сплошняком.
После опыта с Никоном Алексей Михайлович хорошо усвоил значение послушной церкви и не жалел сил, чтобы иметь таковую. Чтобы обеспечить нужное поведение российских архиереев на предстоящем большом церковном соборе, царь лично провел серию подготовительных мероприятий. Прежде всего, Алексей Михайлович потребовал от архиереев и настоятелей крупнейших монастырей дать ему письменный за собственноручной подписью ответ на три вопроса:
1) Как относиться к четырем восточным патриархам?
2) Как относиться к греческим книгам и обрядам?
3) Как оценивать решения никонианского собора 1654 года, поддержавшего курс на церковные реформы в России?
Иными словами, архиереям было предложено покориться царской воле, вполне ясно переданной им Иларионом, Павлом и Иоакимом, или открыто, письменно засвидетельствовать свое сопротивление самодержцу. Смельчаков не нашлось. Каждый из опрошенных согласился, что необходимо чтить православных восточных патриархов, их книги и обряды, и признал обязательными решения собора 1654 года.
Заручившись письменными ответами, 29 апреля 1666 года царь Алексей Михайлович открыл в Кремле собор русских архиереев. В своей речи он изображал плачевное состояние церковных дел и призывал ревностно потрудиться для наведения в церкви порядка.
Царь особо обрушился на староверов, обвиняя их в богохульстве и мятеже и предупреждая собравшихся против „небрежения” в искоренении этих „дьявольских плевел”. В знак покорности царской воле каждый участник собора русских архиереев должен был поцеловать греческую книгу, что присутствующие и осуществили. Успокоенный этим „единодушием”, царь мог позволить себе не участвовать в следующих заседаниях собора, на котором главную роль играли Павел, Иларион и Иоаким.
Еще перед большим собором, готовя низложение Никона, царь Алексей Михайлович получил с Востока соборную грамоту патриархов о соотношении светской и духовной власти. Отвечая на прямые вопросы российского самодержца, осчастливившего их щедрой милостыней, патриархи утверждали абсолютное превосходство царской власти. По их словам, царь есть „глава и верх всем членам, подчиненным ему”, „царь есть господь всех подданных своих, ожидающих от него дарований и добротворений, противных паки — казни. А если кто царю видится противен быти, хотя есть и лицо церковное высокого достоинства” — такой творит зло, ибо царь есть наместник божий.
Как бог всевластен на небесах, так самодержец единовластен на земле, утверждали восточные патриархи, сопротивляющиеся царю недостойны звания христиан, как не уважающие божьего помазанника. В доказательство патриархи приводили исповедание (присягу)
византийских патриархов императору, содержавшее обещание церковных владык „быть под повелительством, и заповедью, и под манием царского достоинства... под изволением и прописанием твоея царския светлости... Обещаваю, — гласила присяга, — мя подлагати под суд и соответствующие ему казни по предложению и повелению твоего царского престола”.
Царское повеление — закон, которому никто не смеет противиться — ни церковный иерарх, ни сам патриарх — под угрозой законного низвержения с занимаемой степени и даже казни! Священнослужители всех степеней, гласила патриаршая грамота, подлежат царскому суду наравне с другими подданными и должны нести кару за всякое сопротивление царским повелениям.
„Един государь владычествует всеми вещами богоугодными, патриарх же послушлив ему как пребывающему в большем достоинстве и наместнику Божию”.

[Saturn]

На робкие возражения российских архиепископов, авантюрист руководивший Собором, Паисий Лигарид ответил:
„Погибла ты, истина! — возопил он. — Господствует ныне ложь!.. Недостойны русские такого царя! Поистине наш державнейший царь государь Алексей Михайлович столько сведущ в делах церковных, что можно было бы подумать, будто целую жизнь был архиереем, посвящен во все тайны иерархического служения, от молодых ногтей воспитывался в храме, как Самуил. Почему не стыдясь щаем, что лобызаем щедро даровитую десницу такого царя”.
„Да, да! Целую и лобызаю руку, обогащающую странных, пекущуюся о сиротах, руководствующую слепых... Да, да! Лобызаю десницу пишущую спасительные заповеди... Да, да! Лобызаю бранноносную руку... подвизающуюся за благочестие...”. „Не к бесчестию, но к благой похвале полагается орел под ноги хиротонисуемого архиерея. По праву становится он на него:... этим он показывает, что будет тверд в вере самодержца... что будет во всем покорен и послушен царю!..”. „Вы боитесь будущего, чтобы какой-нибудь новый государь, сделавшись самовластным и соединяя самоуправство с самозаконием, не поработил церковь российскую. Нет, нет! У доброго царя будет еще добрее сын, его наследник... Он будет... иереем и царем. Да и у римлян, как и у египтян, царь соединял в себе власть священства и царства...”.
Возражения русских архиереев по поводу этого странного узаконения, лишающего священство всякого суверенитета, вызвали столь резкую реакцию греков, что они, похоже, не вполне отдавали себе отчет в произносимом. „Кто не любит царя, тот не любит Господа Иисуса Христа”, — заявлял Паисий Лигарид, и не только заявлял, но и пытался обосновать это положение. „По сим и подобным причинам, — завершал он
пространные рассуждения, — царь именуется Богом.
И ты, богоподобный Алексей Михайлович, имеешь право на такое богоименование!..” По соображениям Паисия и восточных патриархов „царь не подлежит законам”, а распоряжения его „всевластны”! Именно самодержец указал „призвать” на патриарший престол самого дряхлого старца, не имевшего (как признает известный историк церкви митрополит московский и коломенский Макарий) „ни учености, ни способности к церковным делам” . Так был „избран” российский патриарх Иоасаф.
Так на соборе 1666—1667 годов самодержавие сумело отбросить и Никона, и, сохранив его обрядовые реформы, староверов во главе с Аввакумом, и русских архиереев, которые помогали царю в низвержении Никона, желая в то же время отстоять его идею церковного суверенитета. Перед Аввакумом не были открыты государственные архивы, документально свидетельствующие о сущности взаимоотношений приезжих греков со светской властью, но шила в мешке не утаишь: протопоп - когда лег перед ними на Соборе на пол!, видел перед собой не настоящих духовных лиц, а нарядно обряженных кукол, марионеток, недостойных не только уважения, но и простого внимания.
Для нас, к счастью, архивные документы открыты (во многом благодаря прекрасным исследованиям профессора Н. Ф. Каптерева), и мы можем по ним проверить справедливость этих ощущений неистового протопопа.
Множество духовных лиц с православного Востока наводняло в XVII столетии Москву, ища материальной и политической поддержки богатого северного соседа. Немало среди них было авантюристов, потерявших надежду сделать карьеру на родине, но и официальные лица греко-кафолического вероисповедания, оказавшись в Москве, не всегда вели себя с должным достоинством. Тяжелое положение православного духовенства под властью турок, бедность восточных епархий, раздиравшие греческий клир междоусобия и интриги накладывали свой отпечаток на представления приезжих о морали. Для российского самодержавия эти особенности восточных посетителей Москвы оказались
весьма удобными. Пуками кого российский самодержец проводил свою волю, переломив через колено верующих, будет показано.
12 февраля 1662 года, в Москву прибыл прекрасно подготовленный к подобным делам в иезуитской коллегии Паисий Лигарид, именовавший себя митрополитом города Газа. Свой символ веры он немедленно обозначил, обратившись к московскому правительству за деньгами. Предлоги просьб о вспомоществовании были разные. Прежде всего, Паисий живописал ужасное положение христиан его епархии под властью турок и просил ежегодно вручать ему 500 ефимков (крупных серебряных монет), необходимых как дань мусульманским властям. Затем грек просил увеличить ему содержание из казны, чтобы его слуги и лошади не помирали с голоду. Поскольку греческий митрополит прибыл в Москву без соответствующего одеяния, он попросил затем выдать ему архиерейские одежды, саккос и митру. Все было дано с прибавкой против просимого. Паисий Лигарид недолго удивлялся щедрости московского правительства: попросил карету и лошадей с новой упряжью. Они были даны. Тогда он вместе со своим дьяконом Агафангелом купил по цене лома 250 вышедших из обращения медных рублей и просил заменить их серебром. Все было дано. Дают — бери, решил Лигарид и кровью сердца написал прошение о том, что его епархия уже три года, пока он живет в Москве, не выплачивала дани туркам и подати иерусалимскому патриарху (для чего прихожане заняли 1700 ефимков). Не спрашивая, куда митрополит дел выплаченные прежде деньги, российское правительство согласилось оплатить эти расходы христиан города Газа. Лигарид просил „легкости ради” выдать эту сумму золотом — и эта просьба была удовлетворена: вместо 1700 ефимков серебром ему выдали ,,850 золотых червонных”. К расходам казны на Лигарида следует отнести и немалые косвенные потери: широкую торговлю Паисия соболями, покровительство купцам, которые, являясь якобы ^племянниками” митрополита, уклонялись от уплаты таможенных пошлин, маклерскую деятельность. Кроме того, правительству было известно о взятках, которые Лигарид брал за покровительство приезжавшим в Москву греческим купцам и духовным лицам, об ограблении им с сообщниками архимандрита Христофора, вещи которого были найдены в келье Паисия при обыске („золотые, и ефимки, и соболи, и перстень”).
Тем не менее московские власти не только смотрели сквозь пальцы на „шалости” Лигарида, но и постоянно снисходили к его просьбам за различных лиц, укрепляя влияние митрополита, который очень быстро стал как бы полномочным представителем греков в России.
Разумеется, царь Алексей Михайлович и его казначеи не зря тратили на Лигарида и его компанию средства из крайне истощенной войной с Речью Посполитой казны. Деньги в России считать умели еще со времен Ивана Калиты и если платили -- то за дело.
Что это было за дело — нетрудно догадаться. Сразу после приезда Лигарид взялся помочь царю решить церковную распрю и проявил в этом деле изрядное рвение.

[Saturn]

Тонкость ситуации состояла в том, что царь не хотел явно показывать свою заинтересованность в деле, стремился представить его чисто церковным. Поэтому на Востоке должны были действовать не царские дипломаты, а некие неофициальные лица. Паисий брался это осуществить. С царскими грамотами к восточным патриархам отправился иеродиакон Мелетий — высокообразованный и умный человек, земляк и друг Лигарида. Миссия Мелетия не была столь блистательной, как планировалось.
Хотя еще по пути его на Восток среди греческих иерархов ходили фантастические слухи о суммах, которые он везет для подкупа патриархов
(назывались числа в 8 и 20 тысяч золотых на патриарха, тогда как казна считала достаточными суммы в 400 золотых константинопольскому и по 300 золотых остальным патриархам), Мелетий добился сравнительно немногого.
В счет присланных сумм патриархи написали в Москву грамоты о преимуществе светской власти перед духовной (о которых мы уже упоминали). Но иерусалимский патриарх Нектарий в грамоте от 20 марта 1664 года написал Алексею Михайловичу, что не видит за Никоном вины, не считает возможным его низвергнуть и просит царя „не преклонять слуха своего к советам мужей завистливых, любящих мятежи и возмущения, а наипаче — если таковые будут из духовного сана”. Осудил гонения на Никона и действия Лигарида также преемник Нектария на иерусалимском патриаршем престоле Досифей. Все восточные патриархи отказались ехать в Москву или прислать своих наместников (экзархов) для суда над Никоном!
Не лучшим оказалось и положение Мелетия в Москве, где иконийский митрополит Афанасий убеждал царя от имени своего ,дяди” — константинопольского патриарха Дионисия „помириться со святейшим патриархом московским Никоном”, так как их распря роняет авторитет православия между иноверцами на ке. В 1664 году, когда Мелетий вернулся в Москву, Афанасий публично опроверг подлинность привезенных им грамот восточных патриархов. Не сумев отвести обвинение в подделке грамот и подписей к ним, Мелетий и Лигарид сфабриковали грамоту патриарха Дионисия, в которой Афанасий назывался орудием Дьявола и „сосудом зло смрадным”, отлученным от
церкви. Однако и таким путем уничтожить Афанасия не удалось.
Выход из него Паисий Лигарид видел в массированном воздействии на восточных патриархов и зовании для этого своих специфических средств. Летом 1664 года из Москвы выехала группа посольств, снаряженных из ставленников Лигарида. Первое из них направлялось в Молдавию, где находился тогда иерусалимский патриарх Нектарий. Миссия, которая была на него возложена, позорно провалилась: Нектарий наотрез отказался судить Никона лично или через своего экзарха.
Отказался ехать в Москву и константинопольский патриарх Дионисий, к которому прибыл друг Паисия грек Стефан с царской грамотой, содержавшей просьбу в случае невозможности поездки назначить константинопольским экзархом в Москве... Лигарида. 12 ноября 1665 года Стефан вернулся в Москву с блистательной победой: сразу тремя грамотами, свидетельствующими о назначении Лигарида экзархом! Грамоты утверждали, что Дионисий поручает Паисию суд над Никоном. Царь торжествовал, Лигарид начал активно обличать Никона,
но... вновь возникший на горизонте иконийский митрополит Афанасий заявил о поддельности всех привезенных Стефаном грамот!
Это было уже слишком. После бурной сцены во дворце, где Афанасий и Стефан обвиняли друг друга во всех смертных грехах, неугодного обличителя убрали. Как ни необходимо было царю Алексею Михайловичу преодолеть проблемы со священством, он не мог добровольно пойти на явный подлог. Самодержец пожелал убедиться в полномочиях митрополита Паисия и послал, наконец, на Восток русского — келаря Чудовского монастыря Савву. Во избежание осложнений миссия Саввы была тайной. Соответствующий был и результат: Савва выяснил,
что Стефан вообще не был у патриарха Дионисия и не получал от него никаких грамот. Более того, Дионисий никогда не согласился бы назначить Лигарида своим экзархом. „Я его и православна не нарицаю, — говорил царскому посланцу патриарх, — что слышу от многих,
что он папежник и лукав человек... Газский Паисий Лигарид рукоположенец папин и во многих лятцких (польских) костелах служил за папу литургию”.
Грамоты о царской и патриаршей власти, привезенные Мелетием, оказались подлинными, а митрополиту иконийскому Афанасию (к слову сказать, оказавшемуся в весьма далеком родстве с Дионисием) патриарх никакой миссии в Москве не поручал: тот сбежал из Константинополя от долгов. В „Третьем Риме”, как выяснилось, собралась целая группа авантюристов, и один стоил другого. Но для Лигарида итог был печален — он был полностью дезавуирован и уже считал за лучшее унести ноги из Москвы, когда судьба снова повернулась к нему лицом. Иеродиакон Мелетий ехал на Русь с богатой добычей — сразу двумя восточными патриархами! 21 июня 1666 года в Астрахань прибыла большая группа людей в монашеских одеяниях. Прибытие их не отличалось пышностью. По внешнему виду прибывших трудно было заключить, сколь высокие церковные иерархи находятся в землях Российского государства и сколь важную роль предстоит им вскоре сыграть в истории русской православной церкви.
Дальше будет совсем интересно, хоть и много текста - но оно стоит того, что бы уделить ему толику внимания!
Они это христианством называют..)))

[Saturn]

Хотя патриархи константинопольский и иерусалимский наотрез отказались поехать в Москву или послать своих экзархов для суда над Никоном и староверами, Мелетий не сдавался, и его труды окупились сторицей.
Он нашел патриарха Паисия александрийского и „после многих оборотов в речах (как пишет Паисий Лигарид) достиг желаемого” : то есть прельстил владыку богатой и обильной царской милостыней. Развивая успех, Мелетий прибыл на Синайскую гору „и медовыми речами убедил тамошнего архиепископа Ананию явиться в Московию для личного присутствия на замышляемом синоде”; уговорить удалось также бывшего трапезундского митрополита Филофея, которому все равно уже нечего было искать на Востоке.
Удача ждала Мелетия и на обратном пути в Москву. В Грузии он повстречал... патриарха антиохийского Макария, собиравшего там пожертвования. Стремления царского двора и антиохийского патриарха совпали — одному нужен был церковный авторитет, другому —деньги, которые Мелетий щедро обещал — и не обманул. Золотой дождь пролился над патриархами еще в Астрахани (где духовные и светские власти организовали его своими силами) — и лил беспрестанно все время пребывания их в России.
Немедля по прибытии патриархов в русские пределы царь Алексей Михайлович выслал им по 200 рублей серебром, отрезы атласа, тафты и, разумеется, меха. На первом представлении царю в Москве Макарий и Паисий получили четырехфунтовые серебряные золоченые кубки, свертки бархата черного, вишневого рытого, зеленого, отрезы атласа, камки, два сорока (большие связки) соболей, по 300 рублей денег.
Приезд патриархов оставил глубокий след в расходных книгах царской казны: выдачи „подарков” приурочены были буквально ко всем публичным действиям Паисия и Макария — их выходам, службам, посещениям царского двора, причем помимо драгоценных тканей и соболей немалую часть подношений составляли деньги. Так, на 1 января Алексей Михайлович одарил каждого патриарха по 200 рублей, после службы на Сретение Макарий (Паисий болел) тоже получил 200 рублей и т. д. По самому скромному подсчету, так было роздано патриархам по 2 тысячи рублей серебром: огромная сумма для России XVII века, где несколько рублей стоила лошадь!
Это, разумеется, был аванс, ибо основная награда ожидала приезжих по выполнении ими необходимых самодержавной власти мероприятий.
В соответствии с вкладом каждого при отъезде из России Макарий антиохийский получил „милостыню” в 6 тысяч рублей, а Паисий александрийский мехов на 9 тысяч рублей (по русским расценкам, на восточном рынке все это стоило значительно дороже).
Царю Алексею Михайловичу было очень важно, чтобы приезд патриархов был высоко оценен в России, чтобы Паисий и Макарий имели авторитет, соответствующий возложенной на них миссии. Сразу по прибытии патриархов со свитой в русские пределы государь лично продиктовал (и более того — собственноручно отредактировал!) грамоты русским архиереям Питириму новгородскому, Павлу крутицкому, Илариону рязанскому и чудовскому архимандриту Иоакиму о встрече восточных гостей.
Царь не случайно обращался к архиереям, служившим рупором его идей, задавая тон в отношении к Паисию и Макарию.
„Ныне, с Божией помощью, — писал Алексей Михайлович, — Рай отверзся, правила обрелись и те два великих светила радостно и дерзостно являются, прославляются и проповедуются... Здесь воистину спасение миру и союзу духовному укрепление, кам и врагам супротивным рассеяние, а нам всем оживление. Благословен Бог наш, изволивший так!”
Голос царя был услышан и понят русскими священнослужителями. Помимо царицы, царевен и царевичей, бояр, окольничих и других знатных лиц двора приезжих спешили одарить русские митрополиты, архиепископы, епископы, настоятели всех крупных монастырей. Золото и серебряная монета, меха, дорогие ткани и драгоценные иконы широким потоком устремлялись в походные кладовые патриархов и членов их свиты.
При отъезде из столицы 7 июня 1668 года Макарий из своего кремлевского подворья завернул в Новоспасский монастырь, где получил от архимандрита Иосифа икону, обложенную серебром, 20 ефимков, запас хлеба, рыбы и пития, а от Павла крутицкого икону в серебре и отрез зеленого атласа. На следующий день в Симонове монастыре Макарий получил икону в серебре, 10 рублей и новые продовольственные запасы, а в Даниловом монастыре — икону и хлеб. 9 июня в Коломенском от государя патриарху передали восемь сороков соболей в 400 рублей. Далее, на Угреше, Макарий получил образ в серебре, хлеб и рыбу, в Коломне от епископа — образ в серебре, серебряный золоченый
кубок, вишневую камку, зеленый атлас и 5 золотых, от жителей — продукты, а от голутвинского игумена — икону в серебряном окладе и пять ефимков. В Рязани, помимо продуктов от населения, от архиепископа Макарию вручили образ в серебре, четки, серебряный золоченый кубок, атлас лазоревый, камку зеленую, 50 золотых, связку соболей и обитые золоченой кожей кресла... Всего до Астрахани, помимо огромного количества мехов, кубков и штук материи, патриарх получил (не считая упомянутого) около 150 золотых и более 200 рублей серебром. Поскольку на Востоке очень ценились русские иконы, патриарх специально просил царя о пожаловании ими в дополнение к тому, что ему дарилось!
В России восточные патриархи и их спутники не ограничивались богатейшим жалованьем, хитроумно изобретая другие способы наживы. Так, они продавали щедро отпускавшийся им „корм”. Например, при отъезде из Астрахани к Москве Паисию, Макарию и свите было отпущено церковного вина 10 ведер, вина двойного столько же, а простого — 30 ведер, медов: паточного и вареного — по 20 ведер, расхожего — 75 ведер, пива — 235 ведер, квасу — 100 ведер — с соответствующим количеством лучшей провизии. Между тем патриархи и свита питались как гости в городах и монастырях... В Москве они также получали богатые подношения и могли смело класть в карман ежедневно отпускавшиеся им рубль и 14 денег наличными, реализуя на рынке излишки „корма”, который только из казны составлял 5 кружек меду, 6 кружек пива, ведро квасу и т. п. Соответственно рангу дневной „корм” и пожалования получали все члены свиты патриархов, обязанные, по греческому обычаю, выплачивать некую толику своему начальству.
Помимо духовных лиц патриархов сопровождала большая светская свита — так называемые родственники, „племянники”, слуги. В действительности это были купцы, пользовавшиеся случаем беспошлинно провезти свои товары в Москву, а закупленное в России также беспошлинно вывезти на Восток. Как люди патриархов, они содержались на казенный счет и получали государственный транспорт. Так, когда Паисий и Макарий сошли с волжских судов, чтобы посуху добираться до Москвы, их свите потребовалось 400 подвод!!!
Уезжая из Москвы, Паисий испросил у государя жалованную грамоту со сторублевой золотой печатью на право александрийского патриаршего престола каждые три года присылать в Москву за милостыней. Двум египетским православным монастырям жаловалось право присылать за милостыней раз в шесть лет. Паисий попросил, чтобы последний срок был сокращен вдвое и в грамотах была указана точная
сумма милостыни. И это было исполнено. Патриарху показалось мало — по пути из России он еще не раз посылал в Москву просьбы о выдаче денег его людям, присылке ему трех пудов слоновой кости и т. п. Царскому правительству приходилось платить.
Московские казначеи облегченно вздохнули, когда Паисий вернулся в Александрию, но, как выяснилось, рано, ибо патриарх попал в тюрьму по обвинению в присвоении чужого добра, судился на заемные деньги, а вексель на 1500 талеров отослал для оплаты в Москву, сопроводив его новой просьбой о деньгах. Макарий антиохийский тоже писал с дороги царю Алексею Михайловичу и главе Посольского приказа боярину А. С. Матвееву, прося новых пожалований по поводу смерти царицы Марии Ильиничны, обещая за нее помолиться. Патриарх слезно описывал свои убытки в дороге, а вскоре по возвращении послал в Москву за новой милостыней.
Протопоп Аввакум не случайно говорил о „палестинских” (как он предпочитал называть вселенских патриархов), словами апостола Павла намекая на то, что они подкуплены. Ветхое рубище Аввакума было гораздо честнее сверкающих одеяний патриархов и их свиты, ибо восточные гости-судьи былине только купленные, но и ряженые. Ряженые в прямом смысле — приходо-расходные книги Патриаршего
приказа, Оружейной и Мастерских палат детально сообщают нам, как изготовлялись для греков все предметы их драгоценного одеяния и прочее, необходимое для придания ведущим участникам большого церковного собора достойного для Москвы вида: кресла, кресты, панагии, посохи, книги (писавшиеся, по условиям игры, по-гречески, одна из которых была в спешке переплетена „вверх ногами”, чего никто так и не заметил), ларцы, обувь и т. п.
Это весьма занимательные документы, разоблачающие комедию суда не хуже, чем улегшийся на пол протопоп Аввакум. Но это все про деньги, а на что была способна российская власть тогда - вот тут самый цимес! Не чета нынешней жалкой комедии с "расколом"!

[Saturn]

Эти люди поучают гностиков - христианству...))
Но повторюсь, то что будет описано дальше, удивило даже меня! Для них нет никаких табу и ничего невозможного за ради желания угодить венценосному "главе Церкви". И они такими были с самого момента их создания - это настоящий, кристально чистый сатанизм.
Протопоп Аввакум достаточно разбирался в обычаях московских властей, чтобы догадаться о сказанном
нами и без чтения финансовых документов. Но даже он — и по прямоте характера, и по недостаточной информированности — не мог предположить того, о чем прямо и недвусмысленно заявил его враг Никон: приезжие судьи были ряжеными не только в очезримом,
внешнем смысле — они были ряжеными и внутренне, по существу.
Попросту говоря, Паисий александрийский и Макарий антиохийский были не теми, за кого себя выдавали.
Не случайно, представ перед большим церковным собором, Никон прежде всего осведомился: „Есть ли с вами, вселенскими патриархами, совет и руки (то есть подписанное согласие) святейших патриархов цареградского и иерусалимского о том, что им... ево, Никона, судить? А без их-де совету пред ними ему, Никону, отвечать немочно, потому что-де хиротонисание (поставление) на патриаршеский престол (есть
привилегия) тех святейших — цареградского и иерусалимского патриархов”.
Паисий александрийский и Макарий антиохийский утверждали, что такое согласие у них есть. В приговоре Никону прямо говорилось, что они прибыли на суд „с волею и советом других двух наших святейших патриархов, братов и сослужителей”, то есть польского и иерусалимского. Но требование Никона предъявить свои письменные полномочия Паисий и Макарий выполнить не смогли.
Таких полномочий у них не было. Патриарх Никон, не тратя времени на словесную перепалку и не надсаживая горло, спокойно заметил: он слышал, что в Москву приехали не истинные патриархи, то есть люди, лишенные своих патриарших престолов; и потребовал, чтобы его судьи поклялись на Евангелии, что это не так.
Реакцию участников собора на этот демарш нетрудно представить. Впечатление от заявления Никона, сделанного в присутствии царя, было усилено ответом Паисия и Макария. Они отказались клясться на Евангелии и сумели пролепетать только, „что они истинные патриархи, и неизверженные, и не отрекались престолов своих. Разве-де турки что без них учинили...”.
Характерно, что у самого Алексея Михайловича давно были сомнения на этот счет. Не случайно сразу по пересечении Паисием и Макарием русской границы он приказал приставленным к ним людям тайно выведать, „держат ли едущие патриархи свои кафедры, и нет ли иных на их место, и от всех вселенских патриархов есть ли какой наказ с ними к великому государю?”. Слова Никона на соборе и жалкие оправдания Паисия и Макария подтвердили худшие предположения царя. Отступать было нельзя: машина была запущена на полный ход, Алексей Михайлович мог превратиться в посмешище.
Тут-то светская власть и показала в полной мере свои чудодейственные возможности.
В декабре 1666 года Посольский приказ получил задание посадить Паисия и Макария на патриаршие престолы в Александрии и Антиохии! Нисколько не смущаясь необычностью проблемы, опытные дипломаты приступили к ее решению. По словам Паисия и Макария, виновниками лишения их патриарших санов были турки. Поэтому воздействовать необходимо было на турецкого султана, точнее, на его правительство
(ибо, по имевшимся сведениям, султан уже не оказывал определяющего влияния на государственные дела). Решать вопрос надо было быстро и безошибочно, поэтому Посольский приказ разработал комплекс мер, что бы, не привлекая большого внимания Дивана (совета) Оттоманской Порты, ,,утрясти” проблему на административном уровне.
В царской грамоте на имя султана приход Паисия и Макария в Россию был представлен как обыденное малозначительное дело: находились-де возле русской границы, заехали „ради милостыни”, а царь пишет в основном для того, чтобы впредь облегчить православным такие поездки. Кстати, царь Алексей Михайлович сообщает, „что на места вышеупомянутых патриархов — Паисия и Макария — Бог весть кто поставил иных двух патриархов”, и просит о небольшом одолжении, принятом среди монархов : повелеть упомянутым патриархам
снова занять свои кафедры.
Государственные чиновники прекрасно знали, что без „смазки” в Османской империи не сдвинется с места ни один вопрос. Ходатаями должны были стать правители Молдавии и Валахии, с которыми были налажены связи и наместники которых играли видную роль при стамбульском дворе. Инструкция русскому посланнику конкретно указывала, через кого следует действовать „для того, что они у молдавского владетеля ближние люди и всякую мочь имеют”. Ходатаем должен был стать и константинопольский патриарх Парфений, для чего к нему и другим греческим архиереям были составлены особые грамоты с обещанием, что
„царское величество имать пожаловать тех, которые достойны суть его царской милости”. Все они через свои каналы должны были выйти на османских чиновников, а те за полученные суммы... Судьба православных иерархов, занимавших вместо Паисия и Макария александрийский и антиохийский престолы, московское правительство не интересовала.
В Посольском приказе все уже было готово к действию, когда заграничная агентура внесла существенные коррективы в разработанный план. Как выяснилось, турки не имели никакого отношения к лишению Паисия и Макария престолов. Отставку двум патриархам дал собор восточных архиереев во главе с константинопольским патриархом Парфением, дал по праву и именно за то, что Паисий и Макарий бросили свои епархии (в чем они обвиняли Никона) и отправились в Россию судить патриарха, много сделавшего для сближения русской и греческой церквей.
Осужденные и низвергнутые приехали судить и низвергать!